27.05.2012 | 19:45

Потто vs Шестаков. Рахунок 2:0

В останній публікації «Мемориал Паскевича: Успокоитель краев мятежных» прибічник російського імперського бачення історії атестує свого кумира як людину високоморальну: «он, как человек военный, не употреблял в риторике понятия «честь и долг» — он просто жил этими понятиями, размытыми и нивелированными сегодня».

В іншому опусі, названому «Cоткавший славу из побед» – мифы и факты о Паскевиче», Віктор Шестаков брався заперечити факти переслідування Паскевичем під час його командування Окремим Кавказьким корпусом офіцерів з оточення свого попередника Олексія Єрмолова, якого він ганебно оббріхував у доносах на ім’я царя, поки не домігся відставки (про це розповідалося в моєму попередньому матеріалі).

«Історик» Шестаков писав:

Одним из серьезных обвинений, которые предъявляют Паскевичу его критики и критиканы – пренебрежение к боевым соратникам Ермолова, после его отставки. Конечно же, это полная чушь, носящая исключительно признаки исторического субъективизма…

Вся же когорта кавказских генералов, за исключением Вельяминова осталась в строю и продолжала службу и подвиги. Своим начальником штаба Паскевич оставил «правую руку» Ермолова – генерала Николая Муравьева. Продолжал свою блестящую боевую карьеру и князь Мадатов одержавший внушительную победу при Шамхоре. Отправили Мадатова в отставку только в 1827 году [зверніть увагу на цю дату і порівняйте з наведеною дещо далі датою вступу в посаду самого Паскевича – І.Г.]. Продолжал совместную службы с Паскевичем и генерал Л.Остен-Сакен, хотя между ними существовал конфликт… Они прослужили вместе вплоть до Эрзурума, пока Остен-Сакен открыто не отказался выполнять приказ, за что и был уволен…

Тепер подивимося, чи можна застосовувати поняття «честь» стосовно Паскевича у світлі його ставлення до інших офіцерів, справжніх героїв війни та організаторів перемог. Свідчить один із провідних дореволюційних військових істориків Росії та, безумовно, кращий знавець кавказьких воєн Василь Потто (Потто В.А. Кавказская война в отдельных очерках, эпизодах, легендах и биографиях: В 5 т. – СПб., 1887–1889):

Высочайшим приказом, отданным в Петербурге 29 марта 1827 года генерал-адъютант Паскевич назначен на место Ермолова командиром отдельного Кавказского корпуса…

…несмотря на категорическое запрещение императором малейших оскорблений ему [Єрмолову – І.Г.] со стороны Паскевича, его удаление с блестящего поприща славы и незабвенных заслуг пред отечеством не обошлось без оскорблений. Когда он, уже уволенный от должности, оставался еще в Тифлисе, приводя в порядок свои дела, Дибич … прямо советовал ему поспешить с отъездом, так как Паскевич мог сделать ему неприятность…

Грозный главнокомандующий тех войск, в которые он вложил суворовский дух, выехал из Тифлиса в той же простой рогожной кибитке, в которой десять лет назад его встретили здесь, … и с глубокой раной в сердце. «Новое начальство, – говорит он в своих записках – не имело ко мне даже и того внимания, чтобы дать мне конвой, в котором не отказывают ни одному из отъезжающих…»

Небезупречное поведение Паскевича коснулось не одного Ермолова, а распространилось на всех его ближайших сподвижников…

…Ермолов пал и были устранены с Кавказа лучшие его генералы.

Доносы Паскевича не ограничились одним Ермоловым, а захватили и его ближайших помощников. Удары их прежде всего обрушились на Мадатова и Вельяминова, на тех самых лиц, которым Паскевич был обязан и самой победой под Елизаветполем. «Более всех лживее, – писал он Дибичу своим неправильным языком – и обманчивее его (Ермолова) генерал-лейтенант князь Мадатов ... Генерал-майор Вельяминов его поддерживает: они все друг друга поддерживают…». Брошено было сомнение в самых способностях Мадатова. «В распоряжениях своих он способностей не имеет, а только храбрый гусар», – писал о нем Паскевич. Наконец, он прямо обвинял его в незаконном захвате имения в ханствах, при содействии Ермолова, несмотря на то, что имение это досталось тому с высочайшего соизволения императора Александра, засвидетельствованного особым рескриптом. На Вельяминова возведено было обвинение в смерти казачьего офицера. Эти тайные доносы стояли в прямом противоречии с его же открытым поведением, и он опять спешит оговорить и это обстоятельство. «Прошу ваше высокопревосходительство, – пишет он Дибичу, – не взять в другое, что есть некоторые противоречия между моим поведением с некоторыми людьми и что после я про них говорю, но это оттого, что я о них не знал и после уже получил о них сведения»...

…Удаление Ермолова повлекло за собой немедленную смену всех, кто был близок к нему или пользовался его расположением. Оба Вельяминовы отозваны были в Россию, и место начальника штаба занял генерал-лейтенант Красовский..; помощником начальника штаба, еще при Ермолове, назначен был полковник Муравьев, которого Дибич, как говорят, прочил собственно в начальники штаба, откладывая это назначение лишь до окончания весенней кампании или до осени. Управление гражданской частью и вместе с тем командование всеми резервами, которые должны были остаться в Грузии, вверено новому тифлисскому военному губернатору генерал-адъютанту Сипягину… Двадцать первая пехотная дивизия поручена генерал-лейтенанту князю Эристову… Давыдов остался при армии без всякого назначения.

Место Мадатова, готовившегося начать военные действия из Карабага, предложено было походному атаману Иловайскому, а когда Иловайский решительно отказался … Карабагский отряд принял генерал Панкратьев; управление же ханствами возложено было особо на полковника князя Алхазова…

Войска и офицеры, боготворившие Ермолова, естественно не остались равнодушными к этим действиям Паскевича, о которых многие не могли не догадываться и относились к новому начальнику с холодной сдержанностью, а это, в свою очередь, сердило Паскевича и побуждало его действовать против Ермолова тем с большей энергией.

…К счастью, в кавказских войсках жил мощный дух «екатерининский и суворовский», как выразился Дибич, и новое начальство ничего не могло изменить в нем и сумело повести его к новым победам.

Было впоследствии мнение, что Паскевич будто бы искренне находил в управлении Ермолова Кавказом беспорядочность и искренне писал о враждебности к нему главнокомандующего, а что впоследствии он понял ошибочность своих воззрений и требований. Трудно, однако, допустить, чтобы опытный генерал не видел неизбежности, в тяжелое боевое время, тех мелочных неисправностей, которые он раздувал в обстоятельства огромного значения… К тому же вслед за отъездом Ермолова, одерживая свои знаменитые победы, он уже не предъявлял к войскам тех требований, о которых теперь столько хлопотал, хотя войска эти оставались совершенно все в том же положении…

Рустам Мадатов

Рустам Мадатов

Падение Ермолова увлекло за собой и его любимого сподвижника. Мадатов сошел со сцены кавказской войны не обиженным только, но глубоко и несправедливо оскорбленным…

В тягостном и непривычном бездействии пробыл Мадатов в Тифлисе целые пять месяцев. Наконец, через Дибича ему удалось добиться позволения приехать в Петербург. В то время шли уже приготовления к турецкой войне, и Мадатов был прикомандирован к третьему пехотному корпусу, входившему в состав действующей армии. Там, на Дунае, с небольшим отрядом он овладел двумя турецкими крепостями, Исакчей и Гирсовым, и отстоял селение Проводы… Четырнадцать знамен и девяносто восемь орудий были трофеями Мадатова в эту кампанию. И несмотря на все это, неблаговоление Паскевича так сильно отражалось на службе его, что Мадатов за весь этот поход получил только одно «монаршее благоволение»…

…снова и снова сыпались на него нравственные унижения. Интриги, происки, клевета людей, старавшихся, в угоду Паскевичу, чернить сподвижников Ермолова, не оставляли преследование Мадатова и в Европейской Турции. Из-под стен Шумлы он должен был отвечать на разные вопросные пункты, посылаемые ему Паскевичем, по невыносимым обвинениям. Доносы на него вызывались путем в высшей степени бесцеремонным. Так, в крепости Шуше, барабанным боем на улицах приглашали жителей подавать жалобы на князя Мадатова. Особенно досаждало ему дело о незаконном завладении имением в Карабаге, несмотря на то, что у Паскевича в руках были подлинные рескрипты императора Александра, которыми утверждались за ним эти имения. Преследование Мадатова дошло до того, что за небольшие долги, которые он легко мог покрыть собственными средствами, был продан в казну за ничтожную сумму его тифлисский дом, и Мадатов не был даже предупрежден об этом. И все это делалось в то время, когда Мадатов геройски дрался под Шумлой…

Паскевич обладал характером неуступчивым и самовластным… Граф Остен-Сакен рассказывает в своих записках, что, сделавшись позже начальником штаба и изучив характер Паскевича, он принял такую систему, чтобы просить всегда противоположного тому, чего хотел достигнуть. Так, желая дать, для пользы службы, гренадерскую бригаду генералу Муравьеву (впоследствии Карскому), но зная нерасположение к нему главнокомандующего, он при докладе сказал Паскевичу: «Вообразите, какое неумеренное желание высказал мне вчера Муравьев: только что произведен в генералы – и уже желает гренадерской бригады! Не рано ли?» – «Как рано! – вскричал Паскевич – Он заслужил ее вполне. Сегодня же принесите к моей подписи представление». В этом факте – весь Паскевич…

…Пущин рассказывает, что однажды, еще в Тифлисе, он читал … одну корреспонденцию из Петербурга, где между прочим было сказано о Паскевиче, что он самых обыкновенных способностей и что успех его кампании должно приписать дарованиям начальника штаба. Вот эта-то статья, при известной подозрительности и крайне самолюбивом характере Паскевича, ревниво оберегавшего все, что касалось его личной славы, и послужила поводом сперва к неудовольствиям Сакеном, а потом и к удалению его из армии…

…преследование разбитого неприятеля Паскевич ставил венцом военного искусства и требовал от своей конницы погони бешеной, действий самоотверженных, напряжения сил – крайнего… только такое преследование и может довершить победу, деморализовать врага, разрушить его армию и сделать ее надолго неспособной к военным действиям… Сакен … признавал тезисы Паскевича в принципе, но никогда не рискнул бы применить их на деле, опасаясь замучить кавалерию, … лучше сохранить кавалерию, чем взять несколько сот лишних пленных…

…шестнадцать знамен и тысяча пленных – результат преследования кавалерии – не могли удовлетворить Паскевича. Он был недоволен распоряжениями Сакена и сделал ему замечание … обиженный Сакен … потребовал от главнокомандующего или гласного оправдания, или предания себя суду …следствие окончилось не в пользу Сакена … и было естественной причиной сдачи им должности начальника штаба…

…едва только окончилась турецкая война, как Паскевич уже начал готовиться к новой борьбе с кавказскими горцами.

К сожалению, в рядах Кавказского корпуса не было уже многих из тех славных вождей, которым солдаты беспредельно верили, и которым сам Паскевич был обязан своими победными лаврами. Не было уже ни Попова, ни князя Чавчавадзе, ни Раевского, ни Муравьева, ни Сакена, ни Вольховского – все они или, под давлением несправедливого отношения к ним Паскевича, сами удалились со службы, или по его личному представлению были переведены на службу в Россию.

…Эристов был чуть ли не единственный человек, сумевший до конца поддержать дружественные отношения с Паскевичем. Грузин по происхождению, он отлично умел скрывать азиатскую хитрость под личиной грубой откровенности; и вот, когда, при первой же встрече, Паскевич осыпал его упреками, – конечно, по поводу обстоятельств, не имевших как бы и отношения к взятию Тавриза [11 жовтня 1827 року – І.Г.], – Эристов все выслушал молча, с величайшим спокойствием, а затем поздравил Паскевича с тем, что он, Паскевич, покорил Тавриз. Паскевич его обнял и исходатайствовал ему орден св. Александра Невского.

Иначе отразилось покорение Тавриза на судьбе Муравьева… Правда, он получил генеральский чин; но с этого времени начинается постоянное нерасположение Паскевича к Муравьеву, в конце концов заставившее этого последнего покинуть Кавказ и перейти на службу в Россию…

Микола Раєвський

Микола Раєвський

…Раевский отпросился в отпуск и выехал из Арзерума с конвоем из сорока человек нижегородских драгун, в числе которых было несколько разжалованных декабристов. Не только в то время, но и гораздо позднее, на разжалованных обыкновенно смотрели на Кавказе довольно снисходительно и никогда не старались удручать и без того тяжелого их положения, а Раевский, человек в высшей степени гуманный и симпатичный, тем более не считал нужным маскировать к ним своих отношений.

Это и дало кому-то повод донести об этом едва ли не самому государю, прибавив, что Раевский держит себя с людьми, сосланными под строгий надзор, на товарищеской ноге, проводит с ними время, обедает в одной палатке и говорит на иностранных языках. Из Петербурга сообщили об этом Паскевичу; назначено было следствие, и Раевский по Высочайшему повелению был арестован домашним арестом на восемь дней и, согласно желанию Паскевича, переведен с Кавказа в Россию.

Встревоженный этим происшествием, Паскевич, как бы в оправдание уже себя самого, спешит написать письмо государю, которое нельзя обойти молчанием, как документ чрезвычайно важный для характеристики фельдмаршала, не стеснявшегося набрасывать густые тени на всех окружающих, чтобы тем ярче выставить самого себя в глазах императора.

«… удаление отсюда генерал-майора Сакена есть полезно; удаление генерал-майора Раевского – также; весьма полезно удалить и генерал-майора Муравьева…».

При том доверии, которым, как известно, пользовался Паскевич у императора Николая Павловича, подобное письмо могло иметь слишком серьезные последствия для лиц в нем упомянутых. Но государь отлично знал слабые стороны своего фельдмаршала… Он удалял с Кавказа людей, неприятных Паскевичу, но открывал широкое поприще для их деятельности внутри России, и никогда никто из них не потерпел по службе. Так было в персидскую войну с генералами Вельяминовым, князем Мадатовым, Красовским и архиепископом Нерсесом, которых Паскевич выслал из края, аттестовав их в секретных письмах государю, как интриганов и людей неблагонадежных, или совершенно неспособных. Тоже случилось и теперь с Раевским, Сакеном и Муравьевым, несмотря на то, что Паскевич указывал на них, как на центры, возле которых могли группироваться опасные политические элементы.

[Після від’їзду Паскевича на придушення Польщі] …Раевский возвратился на Кавказ начальником Черноморской береговой линии и был генерал-лейтенантом; князь Чавчавадзе также в генерал-лейтенантском чине состоял членом Главного Управления Кавказским краем; Вольховский был начальником штаба Кавказского корпуса во все время управления краем барона Розена; Андроников стяжал себе народное имя после славных побед под Ахалцихе и Чолохом; Сакен и Муравьев – оба командовали в России корпусами, оба были генерал-адъютантами, и Сакен, как доблестный защитник Одессы и начальник Севастопольского гарнизона, был возведен в графское достоинство; Муравьев – был наместником Кавказа.

Так ответили своей службой эти лица на аттестацию Паскевича в своей политической неблагонадежности и на желание его иметь взамен их «хоть несколько другого рода генералов, которые с добрыми правилами соединяли бы в себе и способности».

Подібним чином діяв Паскевич щодо своїх підлеглих і далі – усував, якщо бачив, що можуть затьмарити його, приписував собі їхні заслуги.

Віктор Шестаков, характеризуючи завершення  Паскевичем війни з Персією та хід Турецької кампанії, писав таке:

Блокаду Эривани Паскевич поручает заботам своего земляка, дворянина Слободско-Украинской губернии генерал-лейтенанта Афанасия Красовского [відчуваєте, якою теплотою повіяло? – І.Г.], а сам стремительно переходит Аракс и дает бой под Джаван-Булаком. И вновь — чистая победа над превосходящим противником.

Затем в два присеста, армия Паскевича овладевает первоклассными крепостями, укрепленными по проектам британских инженеров: Аббас-Аббадом и Сардар-Аббадом. Теперь можно было заняться Эриванью…

Не успев отвести войска после победы над Персией, Паскевичу пришлось вступить в новую войну, теперь уже с Османской империей…

Паскевич полностью берет инициативу на себя, направив отряд Дениса Давыдова громить турецкие тылы, Паскевич, преодолев собственными силами эпидемию чумы, совершает бросок через Чатырдагский перевал и берет штурмом крепости Ахалкалаки и Хертвис…

Как считают практически все авторитетные военные историки война 1828-1829 гг. составляет лучшее из военных предприятий Паскевича, все победы одержаны им с малыми силами против превосходящих сил противника…

Василь Потто вважав інакше:

…современники знали, кто был истинным виновником громких побед и в Персии и в азиатской Турции…

Кавказский солдат с любовью вспоминал Ермолова, имя которого было для него символом победы и о котором бесконечны рассказы. «То ли дело при Ермолове!» – такова обычная фраза, долго жившая среди кавказского войска…

Вскоре после поражения Аббас-Мирзы под Елизаветполем и бегства его из Карабага, совершилось изгнание персиян и из русских земель, пограничных с ханством Эриванским. Исполнителем этого дела является знаменитый партизан отечественной войны, генерал Денис Васильевич Давыдов, прибывший на Кавказ для участия в Персидской войне по личному повелению императора Николая Павловича.

Денис Давидов

Денис Давидов

[Однак подальшим] надеждам его исполниться было не суждено. Вся роль его в персидской войне ограничилась незначительным миракским делом и набегом на Эриванское ханство, которому со стороны персиян не было противопоставлено никакого сопротивления. С падением же Ермолова, Давыдов обречен был на полное бездействие.

«Родство мое с Алексеем Петровичем [Давидов приходився Єрмолову двоюрідним братом – І.Г.], сошедшим так рано со служебного поприща, – писал он в одном из своих частных писем, – поставило меня в затруднительные отношения с Паскевичем и с новыми лицами. Я, впрочем, перенес бы стоически все неприятности, если бы получил какую-нибудь команду, ибо был прислан самим государем на действительную службу, а от Паскевича получил приказание сопровождать без службы главную квартиру, вместе с маркитантами, тогда как генерал Панкратьев, младший меня в чине, никогда не бывший военным человеком и давно уже просившийся в обер-полицеймейстеры, получил блистательное назначение и команду, состоящую из шести тысяч человек. Я бы, может быть, победил в себе чувство оскорбленного самолюбия, если бы сам просился в Кавказский корпус; но это дело было уже не мое, а моего государя – и потому я решился выбыть из корпуса»…

Опанас Красовський

Опанас Красовський

На Кавказ Красовский приехал уже с предвзятыми идеями против Ермолова… Но сойтись с Паскевичем Красовскому оказалось еще труднее: размолвки между ними начались с первых же дней и в конце концов заставили Красовского удалиться с Кавказа…

…Приняв должность начальника штаба почти накануне открытия военных действий, он нашел дела крайне запущенными и должен был трудиться день и ночь, так что «часто не имел в сутки даже двух часов отдыха».

Паскевич видел эти труды и не раз говорил барону Розену и Остен-Сакену, друзьям Красовского, что в трудном положении своем считает особенным счастьем иметь такого помощника, а самого Красовского просил всегда и откровенно высказывать ему свои мнения.

Но Паскевич принадлежал к числу тех, кто не выносит около себя никаких независимых суждений, кто за каждым самостоятельным и громко выраженным мнением способен заподозрить стремление играть первенствующую роль, обнаружить влияние и даже заслонить собой заслуги начальника. И в первый же раз, как только Красовский позволил себе высказать свое мнение, Паскевич вспылил и осыпал его ничем не вызванными упреками… Красовский взглянул на эту выходку как на минутную вспышку начальника, однако же сделался осторожней. И тем не менее каждый день стал приносить ему новые неудовольствия, – Паскевич, раз заподозривший человека, не способен уже был отрешиться от такого предубеждения. «Ежели бы объяснять здесь все, – говорит Красовский в своих записках, – что мне приходилось выслушивать, и причины, побуждавшие к тому, – то сие было бы бесконечно»…

…Красовский решил отказаться от должности начальника корпусного штаба; но Дибич, уезжавший тогда с Кавказа, уговорил его остаться до прибытия русских войск под Эривань, когда ему будет разрешено вступить по-прежнему в командование двадцатой дивизией. И Красовский остался.

Но те немногие дни, которые прошли до прибытия под Эривань, были полны для Красовского неприятных столкновений с Паскевичем.

Ни одно мнение его, как бы оно основательно не было, не проходило, и нередко, не выслушав его до половины, Паскевич говорил: «Вздор!»…

Мелочная мстительность Паскевича дошла наконец до границ невозможного … он приказал известному художнику Машкову, сопровождавшему действующий корпус, написать картину «Торжественная встреча русских войск архиепископом Нерсесом» и указал те лица, которые должны были быть помещены на ней. Красовский из этого числа был исключен, «даже в ущерб исторической правде», так как, в действительности, по звании начальника корпусного штаба, он был одним из первых лиц, окружавших в тот момент главнокомандующего…

Паскевич, недовольный Красовским еще с того времени, как тот был его начальником штаба, не мог простить ему Аштаракского боя [де той відзначився відчайдушним виступом на чолі 4-тисячного загону проти 30-тисячної персидської армії, після чого Аббас-Мірза відмовився від наміру вторгнення в Грузію – І.Г.] и дошел в своей вражде к нему до того, что не только слепо отрицал в нем военные дарования и административные способности, но и возвел на него целый ряд обвинений по управлению вновь покоренным краем…

Дибич, которому хорошо была известна истинная причина оставления Красовским должности начальника штаба, постарался ослабить резкость подобного мнения. И Красовский хотя, в угоду Паскевичу, и был отозван с Кавказа и зачислен по армии, однако же, вместе с тем получил за окончание персидской войны алмазные знаки ордена св. Анны 1-ой степени и от государя единовременно сто тысяч рублей…

Такая личность, как Красовский, конечно, не могла долго оставаться в тени, – и скоро он на деле опровергает мнение о себе Паскевича. С открытием турецкой войны Красовский командует седьмой пехотной дивизией, а в кампании 1829 года уже играет видную роль в качестве командира третьего пехотного корпуса, с которым осаждает Силистрию. И там, на полях европейской Турции, Красовский все тот же, каким видели его на Березине, на страшном штурме Борисова, под Парижем и в Аштаракской битве, – храбрый, распорядительный, веселый, обожаемый своими подчиненными!

***

Паскевич намагався переписувати історію на свою користь відразу ж. Шестаков прагне зробити це зараз. «Дзвону багато, а правди мало», – так у народі кажуть. І ще: «Брехнею світ пройдеш, та назад не вернешся».

Про автора
Ігор Гавриленко
історик (Історія твориться сьогодні, і творимо її ми)
Ігор Гавриленко
138
Останні публікації